понедельник, 6 октября 2014 г.

Стихи [Memorized]

  • Дмитрий Быков "На самом деле мне нравилась только ты"
  • Дмитрий Быков "Пьеса"
  • Дмитрий Быков "Парное" 
  • Дмитрий Быков "Баллада о кустах"
  • Николай Некрасов "Размышления у парадного подъезда" 
  • Уильям Шекспир "Гамлет, принц датский" (монолог Гамлета)
  • Уильям Шекспир "Сонет CXXX" 
  • Уильям Шекспир "Сонет CXXXIX"



Дмитрий Быков "На самом деле мне нравилась только ты"

На самом деле мне нравилась только ты, мой идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, и это с ними меня мирило.

Пока ты там, покорна своим страстям, летаешь между Орсе и Прадо,— я, можно сказать, собрал тебя по частям. Звучит ужасно, но это правда.

Одна курноса, другая с родинкой на спине, третья умеет все принимать как данность. Одна не чает души в себе, другая — во мне (вместе больше не попадалось).

Одна, как ты, со лба отдувает прядь, другая вечно ключи теряет, а что я ни разу не мог в одно все это собрать — так Бог ошибок не повторяет.

И даже твоя душа, до которой ты допустила меня раза три через все препоны,— осталась тут, воплотившись во все живые цветы и все неисправные телефоны.

А ты боялась, что я тут буду скучать, подачки сам себе предлагая. А ливни, а цены, а эти шахиды, а «Роспечать»? Бог с тобой, ты со мной, моя дорогая.

2003


Дмитрий Быков "Пьеса"

— Ты не учел лишь одного!—
Воскликнула она.—
Я не забыла ничего
И вот отомщена.
Припомни сто своих измен
И все мои мольбы
И полной мерою измерь
Позор такой судьбы.
Припомни взгляды свысока
И каждый твой уход,
Припомни, как ждала звонка
Я ночи напролет,
Припомни мой собачий взгляд —
Всегда тебе вослед,—
И то, как я узнала ад
За эти десять лет.
Лишь одного ты не учел,
Не веря до сих пор,
Что жертва станет палачом,
Перехватив топор.
Пока утехи ты искал
В разнузданной гульбе,
Твой лучший друг со мною спал
И врал в глаза тебе.
Он ведал, мне благодаря,
Про каждый твой порок
И, притворяясь и хитря,
Вредил тебе, где мог.
Четыре года сводит он
На нет твои труды.
Ты опозорен, разорен,
Но это полбеды.
За унижение свое
Я пятый год подряд
Тебе по капельке в питье
Подмешиваю яд.
Мы все устроили хитро,
Следов отравы нет,
И будет гнить твое нутро
Еще десяток лет.
Ты здесь останешься, чумной,
От ужаса слепой.
Сейчас он явится за мной
И заберет с собой.

Ревела буря, дождь хлестал,
И, вторя шуму вод,
Гремел и молнией блистал
Полночный небосвод.

— Ты не учла лишь одного,—
Промолвил он в ответ,—
Ведь для мужчины ничего
Святее дружбы нет.
Но это женскому уму
Вместить не хватит сил.
Он спал с тобою потому,
Что я его просил.
О, мы натешились вполне,
Тебе готовя ад:
Он дал противоядье мне,
Про твой проведав яд.
Но это трюк недорогой,
Важнее есть дела:
Он для тебя достал другой,
И ты его пила.
Так, состраданье истребя,
Я отомстил жене.
Он ждет за дверью не тебя —
Явился он ко мне.
Итак, готовься. Близок час.
Развязка впереди.
Теперь он, верно, слышит нас —
Входи, мой друг, входи!

Ревела буря, дождь шумел,
И ветер выл, как зверь,
И оба, белые как мел,
Уставились на дверь.

— Ты не учел лишь одного,—
Промолвил друг, входя
(Лицо угрюмое его
Блестело от дождя).
Я вашу наблюдал войну,
Оставшись в стороне.
Я не люблю твою жену,
Но ты противен мне.
Греховно блудное житье,
Вам нет пути назад:
Противоядие мое
Усиливало яд.
За то, что я переносил
Нешуточный урон,
Я завещанье попросил
У каждой из сторон.
Условность жалкая, пустяк —
И как не удружить:
Ведь ты, удачливый толстяк,
Надеялся пожить!
Да и жена твоя, любя,
Дарила мне в ответ
Все, что украла у тебя
За эти десять лет.
Сейчас я вас почти люблю,
Затем что через час
Я во владение вступлю
Всем, что украл у вас.
Я подожду,— добавил он,
Загородив проем,—
Покуда, воя в унисон,
Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, дождь плескал,
И друг, уже не хмур,
Глазами жадными ласкал
Ампирный гарнитур.

Он не учел лишь одного,—
И в том его вина,—
Что длань сильнее, чем его,
Над ним занесена,
Что я как автор не хочу
С таким мириться злом
И не позволю палачу
Вселиться в этот дом.
Я все решил. Я сделал так —
И всяк меня поймет,—
Что и супруга, и толстяк
Таили свой расчет.
Им был обоим ни к чему
Свидетель темных дел.
Они давали яд ему,
А он недоглядел.
Ему хватило бы вполне
Для многолетних мук
Того, что в водке и вине
Ему давал супруг,
А то, что грешная жена
Ему всыпала в чай,
Могло бы среднего слона
Угробить невзначай.
Он сам с утра не чуял ног
И лыка не вязал,
И будет их последний вздох
Синхронен. Я сказал.
Три трупа предо мной лежат.
Троим не повезло.
Я наблюдаю, горд и рад,
Наказанное зло.
Ведь я у всех — и поделом —
Раскаянье исторг,
И в реве бури за окном
Мне слышится восторг!
Однако худшее из зол
Мрачит мое чело:
Я сам чего-то не учел.
Но не пойму, чего.

1995



Дмитрий Быков "Парное"

Представители власти двуглавой, возрождая Советский Союз, посетили овеянный славой изумительный город Мухус*. Здесь они развлекались красиво, озирая морской окоем: вместе выпили колы и пива и на джипе катались вдвоем. Был им сделан подарок во вкусе сладкозвучной восточной халвы: близнецы появились в Мухусе в день приезда главы и главы! Чтобы парою непобедимой управлялась страна до конца — их назвали Володей и Димой, не спросивши ни мать, ни отца. Это, впрочем, во вкусе России: чтобы не было лишних проблем, нас ведь тоже не очень спросили, учиняя нам этот тандем.

Этот путь укрепления власти из очей моих слезы исторг. Он, конечно, магичен отчасти, ритуален — но в том и восторг: все, кто пишут стихи и романы — как Грызлов, например, иль Сурков, — по природе немного шаманы и слыхали про магию слов. Чтобы правил тандем невредимый, не сворачивая с колеи, — исключительно Вовой и Димой называйте вы двойни свои. Если ж мальчик и девочка, скажем, вам наградой за ваши труды — я скажу как родитель со стажем, что и в этом не будет беды: вам опять-таки необходимо (ситуация обострена!) обозвать их Володя и Дима, чтобы крепче стояла страна. Представляется, что нефигово поимеют от властных щедрот мальчик Дима и девочка Вова (допускается наоборот).

А по мне, так России родимой, не сочтя эту меру за лесть, обозвать бы Володей и Димой все, что в мире бинарного есть! Вот, багрянцем светясь нездорово, по небесному своду плывут Марса спутники — Дима и Вова (Страх и Ужас их также зовут). Вот герой, Одиссей нелюдимый, пролагает неведомый путь между грозными Вовой и Димой (про Харибду и Сциллу забудь). Вот астрологи, яйцеголовы, все у неба узнают про нас по созвездию Димы и Вовы (Близнецы устарели как класс). Живы мы не Москвою единой — две столицы, пора бы понять; назовем же их Вовой и Димой — чтобы раз в восьмилетье менять! Чтобы крепла российская слава и не трескался ядерный щит — заменил бы я «лево» и «право»: «дима-вова» — не хуже звучит. Я стихи сочиняю для «Новой», позабыв про воскресный покой, — а печатаю димой и вовой, то есть левой и правой рукой. Пусть рассердится прапор суровый, образцовый службист-солдафон: «Что вы, черти, шагаете вовой? Димой, димой!» — скомандует он. И еще я похерил бы, к слову, все команды про «первый-второй»: «Рассчитаться на диму и вову!» — вот как рявкнет новейший герой.

Приготовься, грамматик суровый, и в порыве сыновней любви андрогина зови димововой, симбиоз вовадимой зови! Вот уставился желто-лилово скромный цветик в дубовой тени — назовем его дима-да-вова, а иваном-да-марьей — ни-ни. Вот купальщица прыгнуть готова, показать, как положено, класс, — аппетитные дима и вова из купальника смотрят на нас.

Верь, любимая, чуткому нюху — никогда не обманывал он. Хочешь ты соответствовать духу небывалых, блаженных времен? Хочешь жизни простой и здоровой, и изысканной, как бланманже?
Нам придется назвать тебя Вовой, потому что я Дима уже.

(* Название Сухума в творчестве Фазиля Искандера)


2009


Дмитрий Быков "Баллада о кустах"

Oh, I was this and I was that…
Kipling, «Tomlinson»

Пейзаж для песенки Лафоре: усадьба, заросший пруд
И двое влюбленных в самой поре, которые бродят тут.
Звучит лягушечье «бре-ке-ке». Вокруг цветет резеда.
Ее рука у него в руке, что означает «да».
Они обдумывают побег. Влюбленность требует жертв.
Но есть еще один человек, ломающий весь сюжет.
Им кажется, что они вдвоем. Они забывают страх.
Но есть еще муж, который с ружьем сидит в ближайших кустах.
На самом деле эта деталь (точнее, сюжетный ход),
Сломав обычную пастораль, объема ей придает.
Какое счастие без угроз, какой собор без химер,
Какой, простите прямой вопрос, без третьего адюльтер?
Какой романс без тревожных нот, без горечи на устах?
Все это им обеспечил Тот, Который Сидит в Кустах.
Он вносит стройность, а не разлад в симфонию бытия,
И мне по сердцу такой расклад. Пускай это буду я.
Теперь мне это даже милей. Воистину тот смешон,
Кто не попробовал всех ролей в драме для трех персон.
Я сам в ответе за свой Эдем. Еже писах — писах.
Я уводил, я был уводим, теперь я сижу в кустах.
Все атрибуты ласкают глаз: двое, ружье, кусты
И непривычно большой запас нравственной правоты.
К тому же автор, чей взгляд прямой я чувствую все сильней,
Интересуется больше мной, нежели им и ей.
Я отвечаю за все один. Я воплощаю рок.
Можно пойти растопить камин, можно спустить курок.
Их выбор сделан, расчислен путь, известна каждая пядь.
Я все способен перечеркнуть — возможностей ровно пять.
Убить одну; одного; двоих (ты шлюха, он вертопрах);
А то, к восторгу врагов своих, покончить с собой в кустах.
А то и в воздух пальнуть шутя и двинуть своим путем:
Мол, будь здорова, резвись, дитя, в обнимку с другим дитем,
И сладко будет, идя домой, прислушаться налегке,
Как пруд взрывается за спиной испуганным «бре-ке-ке».
Я сижу в кустах, моя грудь в крестах, моя голова в огне,
Все, что автор плел на пяти листах, довершать поручено мне.
Я сижу в кустах, полускрыт кустами, у автора на виду,
Я сижу в кустах и менять не стану свой шиповник на резеду,
Потому что всякой Господней твари полагается свой декор,
Потому что автор, забыв о паре, глядит на меня в упор.

1996


  
Николай Некрасов "Размышления у парадного подъезда"

Вот парадный подъезд. 
По торжественным дням, 
Одержимый холопским недугом, 
Целый город с каким-то испугом 
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье, 
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой, 
Что подумаешь - в том их призванье! 
А в обычные дни этот пышный подъезд 
Осаждают убогие лица: 
Прожектеры, искатели мест, 
И преклонный старик, и вдовица. 
От него и к нему то и знай по утрам 
Всё курьеры с бумагами скачут. 
Возвращаясь, иной напевает "трам-трам", 
А иные просители плачут. 
Раз я видел, сюда мужики подошли, 
Деревенские русские люди, 
Помолились на церковь и стали вдали, 
Свесив русые головы к груди; 
Показался швейцар. "Допусти",- говорят 
С выраженьем надежды и муки. 
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд! 
Загорелые лица и руки, 
Армячишка худой на плечах, 
По котомке на спинах согнутых, 
Крест на шее и кровь на ногах, 
В самодельные лапти обутых 
(Знать, брели-то долгонько они 
Из каких-нибудь дальних губерний). 
Кто-то крикнул швейцару: "Гони! 
Наш не любит оборванной черни!" 
И захлопнулась дверь. Постояв, 
Развязали кошли пилигримы, 
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв, 
И пошли они, солнцем палимы, 
Повторяя: "Суди его бог!", 
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог, 
С непокрытыми шли головами... 

А владелец роскошных палат 
Еще сном был глубоким объят... 
Ты, считающий жизнью завидною 
Упоение лестью бесстыдною, 
Волокитство, обжорство, игру, 
Пробудись! Есть еще наслаждение: 
Вороти их! в тебе их спасение! 
Но счастливые глухи к добру... 

Не страшат тебя громы небесные, 
А земные ты держишь в руках, 
И несут эти люди безвестные 
Неисходное горе в сердцах. 

Что тебе эта скорбь вопиющая, 
Что тебе этот бедный народ? 
Вечным праздником быстро бегущая 
Жизнь очнуться тебе не дает. 
И к чему? Щелкоперов забавою 
Ты народное благо зовешь; 
Без него проживешь ты со славою 
И со славой умрешь! 
Безмятежней аркадской идиллии 
Закатятся преклонные дни. 
Под пленительным небом Сицилии, 
В благовонной древесной тени, 
Созерцая, как солнце пурпурное 
Погружается в море лазурное, 
Полосами его золотя,- 
Убаюканный ласковым пением 
Средиземной волны,- как дитя 
Ты уснешь, окружен попечением 
Дорогой и любимой семьи
(Ждущей смерти твоей с нетерпением); 
Привезут к нам останки твои, 
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдешь ты в могилу... герой, 
Втихомолку проклятый отчизною, 
Возвеличенный громкой хвалой!.. 

Впрочем, что ж мы такую особу 
Беспокоим для мелких людей? 
Не на них ли нам выместить злобу?- 
Безопасней... Еще веселей 
В чем-нибудь приискать утешенье... 
Не беда, что потерпит мужик: 
Так ведущее нас провиденье 
Указало... да он же привык! 
За заставой, в харчевне убогой 
Всё пропьют бедняки до рубля 
И пойдут, побираясь дорогой, 
И застонут... Родная земля! 
Назови мне такую обитель, 
Я такого угла не видал, 
Где бы сеятель твой и хранитель, 
Где бы русский мужик не стонал? 
Стонет он по полям, по дорогам, 
Стонет он по тюрьмам, по острогам, 
В рудниках, на железной цепи; 
Стонет он под овином, под стогом, 
Под телегой, ночуя в степи; 
Стонет в собственном бедном домишке, 
Свету божьего солнца не рад; 
Стонет в каждом глухом городишке, 
У подъезда судов и палат. 
Выдь на Волгу: чей стон раздается 
Над великою русской рекой? 
Этот стон у нас песней зовется - 
То бурлаки идут бечевой!.. 
Волга! Волга!.. Весной многоводной 
Ты не так заливаешь поля, 
Как великою скорбью народной 
Переполнилась наша земля,- 
Где народ, там и стон... Эх, сердечный! 
Что же значит твой стон бесконечный? 
Ты проснешься ль, исполненный сил, 
Иль, судеб повинуясь закону, 
Всё, что мог, ты уже совершил,- 
Создал песню, подобную стону, 
И духовно навеки почил?..

1858


Уильям Шекспир "Гамлет, принц датский" (монолог Гамлета)


Быть иль не быть, вот в чем вопрос.
Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть... и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет
Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
А то кто снес бы униженья века,
Неправду угнетателя, вельмож
Заносчивость, отринутое чувство,
Нескорый суд и более всего
Насмешки недостойных над достойным,
Когда так просто сводит все концы
Удар кинжала! Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика.
Так погибают замыслы с размахом,
Вначале обещавшие успех,
От долгих отлагательств. Но довольно!
Офелия! О радость! Помяни
Мои грехи в своих молитвах, нимфа.
Перевод Б. Пастернака




Уильям Шекспир "Сонет CXXX"

Взор госпожи моей - не солнце, нет, 
И на кораллы не походят губы; 
Ее груди не белоснежен цвет, 
А волосы, как проволока, грубы. 
Я видел много белых, алых роз, 
Но их не вижу на ее ланитах, 
И не сравнится запах черных кос 
С усладой благовоний знаменитых; 
Мне речь ее мила, но знаю я, 
Что музыка богаче благостыней; 
Когда ступает госпожа моя, 
Мне ясно: то походка не богини; 
И все же, что бы ни сравнил я с ней, 
Всего на свете мне она милей.
Перевод О. Румера



Уильям Шекспир "Сонет CXXXIX"

Могу ли оправдать тебя я в том, 
Что ты терзаешь сердце мне всечасно? 
Не тронь глазами - лучше языком 
Убей меня; не истязай напрасно. 
Скажи, что мил тебе другой, но глаз 
Ты от меня, когда иду я мимо, 
Не отвращай жестоко всякий раз: 
Такая пытка мне невыносима. 
Но, может быть, ты поступаешь так, 
Исполненная помысла благого? 
Быть может, зная, что твой взор мне враг, 
Его ты направляешь на другого? 
Не надо. Посмотри, я еле жив; 
Избавь меня от мук, меня добив. 
Перевод О. Румера

Комментариев нет:

Отправить комментарий